Суббота, декабря 16, 2017

Идея Путина насчёт принятия присяги на верность России – хорошая, полезная. Она, что называется, давно витала в воздухе. 
Теперь дело за тем, чтобы перевести идею в практическую плоскость, придав ей конкретные формы. 
Тут даже никаких творческих конкурсов выдумывать не надо. История государства Российского сама даёт в руки необходимый инструментарий. За основу будущего текста можно взять присягу военную, внимательно изучив историю её трансформации во времени и политическом пространстве. 

Вот, никто из служивших в армии, находясь в здравом уме, не скажет, что присягал он на верность Конституции и конституционному строю. Бред? Конечно, бред. А ведь в действующей присяге это (Конституция) ключевой и однозначный символ.
Поясню мысль.
В Российская империи было так: 
«Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь Всемогущим Богом, пред святым его Евангелием, в том, что хочу и должен Его Императорскому Величеству…». 
В советской присяге 1939 года написано: 
«Я клянусь… быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству...»
А теперь вот что: 
«Присягаю на верность своему Отечеству – Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать Конституцию...» 
Как видно, присяга Российской империи меньше всего была подвержена обещаниям в верности абстрактным понятиям. Даже лицо названо, кому конкретно следует хранить верность. 
Нынче же основной символ, которому следует эту верность хранить – некое «святое писание», то есть Конституция (хотя и в одной строке с таким понятием, как Отечество).
Значит, служение народу всё-таки заменили на служение Конституции… А вот к ней-то как раз есть немало претензий, - особенно если вспомнить, кто, когда и для чего эту самую Конституцию под строгим надзором зарубежных «экспертов» для нас сочинял.
Однако всё это никак не отменяет того, что дух и буква военной присяги, в общем-то,  соответствуют поставленной задаче. Особенно в этом убеждают такие строки, близкие каждому сердцу народному: 
«Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся…»
Так что есть, над чем работать. И на этот раз работать всерьёз, а не «как всегда». И поэтому присяга для неофитов, принявших российское гражданство – это лишь половина дела. Ведь что в таком случае получается? Они, значит, эти неофиты, под присягой жить и трудиться будут, а все остальные – нет? 
Это тоже нужно сразу исправлять и корректировать, то есть приводить всех к «общему знаменателю». Об этом ещё в письме от 7 августа 1826 года беспокоился издатель «Северной пчелы» Фаддей Булгарин, имея в виду отсутствие какого-либо подобия присяги для крестьянства: 
«Предлог, представленный для удаления крестьян от присяги, кажется мне не сильным и не убедительным. Говорят, что они, присягнув на верность блаженной памяти императору Павлу Петровичу, отказались от повиновения господам, и стали называть себя государственными крестьянами. Но это произошло не от присяги, а от формы оной. При начале нынешнего царствования не было присяги, однакож крестьяне в некоторых губерниях преступили свою обязанность, и это служит доказательством, что причиною смятений бывает не присяга, но вышеизъяснённые мною обстоятельства, а именно дурные примеры, дурное обхождение с ними и внушения…»
Насчёт отлучения от гражданства – тоже вопрос, не до конца прояснённый. А почему, спрашивается, гнать в шею надо только за терроризм? За него, вообще-то, и так «вышка» полагается, иногда даже без суда и следствия, - например, при проведении контртеррористической операции. А за воровство беспримерное, а за шпионаж – что, гнать не надо? Вот, к примеру, честно отсидел свои десять-пятнадцать лет – и всё, гуляй, Вася, свободен от гражданства российского…